На дворе стоял тридцать первый день декабря. Погода шептала:
— Сиди дома, дурачок, пей глинтвейн.
Но маленькая девочка сидела на углу улицы и продавала спички.
Спички были дрянные, отсыревшие и зажигались только с пятой попытки, если предварительно помолиться. Но девочка верила в маркетинг и целевую аудиторию. Прохожие бежали мимо, замотанные в шарфы, с пакетами из «Ашана». Никому не были нужны спички. У всех давно были зажигалки и душевные травмы.
Девочка совсем замерзла. Пальцы превратились в десять замороженных сосисок, а мамины сапоги сорок первого размера — в два сугроба. Один она уже почти потеряла у «Пятерочки».
— Эх, — сказала девочка и чиркнула спичкой.
В теплом оранжевом свете она увидела раскаленную чугунную батарею. На батарее лежал махровый носок, нагретый до состояния нирваны. Это было так прекрасно, что девочка чуть не заплакала. Но спичка погасла. Она зажгла вторую.
На этот раз появился огромный стол. В хрустальном салатнике лежало оливье — колбасы больше, чем картошки, и ни одного яблока. Рядом дымилась курица, а из телевизора уютно бубнил Ипполит.
Спичка обожгла палец и погасла.
— Ну, была не была, — прошептала девочка и зажгла остальные.
Воздух вспыхнул янтарным светом. Перед ней стояла бабушка — в вязаной шали, с морщинками вокруг глаз.
— Ну что, горе мое в сорок первом размере? — спросила она. — Всё торгуешь? Пойдем домой. Там бульон кипит, а дед опять пультом кота дразнит.
Бабушка взяла девочку за руку.
Рука у нее была сухая, горячая и пахла ванилином.
Утром дворник Степаныч нашел возле гастронома пустую коробку из-под спичек. Рядом стояли два больших маминых сапога — аккуратно, носками к дороге.
Степаныч посмотрел на них, почесал затылок и почему-то не стал забирать.
— Ладно, — сказал он. — Может, вернутся.
И пошел дальше двигать новогодний снег.
Потому что тридцать первого декабря каждый имеет право на чудо.
Даже если оно размером с мамин сапог и пахнет ванилином.